Стивен Кинг.ру


Конкурс на лучший перевод фрагмента первой главы романа Sleeping Beauties
а знаете ли вы, что…

РецензииВ разделе "Рецензии" собраны тысячи рецензий на книги Стивена Кинга и фильмы, поставленные по его произведениям. Поделитесь своими впечатлениями с другими фэнами Стивена Кинга!

на правах рекламы
цитата
The world's a hard place. It don't care. It don't hate you, but it don't love you, either. Terrible things happen in the world, and they're things no one can explain. Good people die in bad, painful ways and leave the folks that love them all alone. Sometimes it seems like it's only the bad people who stay healthy and prosper. The world don't love you, but your folks do...
Stephen King. "Shining"
Что приснилось Харви
Стивен Кинг
[загрузить в архиве]

    Джанет развернулась от раковины. Упс! Ее муж, с которым она прожила около тридцати лет, сидит за кухонным столом, в белой футболке и широких боксерских трусах, и смотрит на нее. В последнее время она часто заставала этого скучного командора с Уолл Стрит именно на этом месте, одетого в свой суботний прикид: поникшие плечи и пустота в глазах; белый загривок плавно переходящий в ягодицы; живот отвисающий из под футболки; торчащие как солома волосы на затылке (такой постаревший и идиотский ежик).
    Джанет и ее подруга Ханна в последнее время пугали друг друга болезнью Альцгеймера (так маленькие девочки пугаются слушая истории о привидениях): рассказывая о тех, кто перестал узнавать свою собственную жену; о тех, кто не может вспомнить имена своих детей.
    Но она не верила в эти суботние "закидоны" Харви. Вряд ли он мог заболеть такой дурацкой болезнью. По утрам в будничные дни Харви Стивенс был бодрым мужчиной, который выглядел на пятьдесят (ну хорошо, хорошо - на пятьдесят четыре), одевался в один из своих двух лучших костюмов, и который все еще мог заключить выгодную сделку, получить кредит и обвести вокруг пальца самого черта. Нет, она думала, что он просто пытается представить себя старым. И она ненавидила это. Она боялась, что когда он выйдет на пенсию так будет каждое утро. По крайней мере, до того момента, когда она даст ему стакан апельсинового сока и спросит, раздражаясь от своего бессилия, не хочет ли он съесть хлопьев или просто тост.
    Она боялась, что, оторвавшись на минутку от какого-нибудь дела, оглянется, и увидит его сидящим в лучах далекого сияющего утреннего солнца. Увидит утреннего Харви, Харви в его футболке и боксерских шортах. Увидит его ноги, раскинутые так, что будет видна выпирающая "шишка" в его паху (от которой раньше возникало желание), и желтые мозоли на его больших пятках. Увидит Харви сидящего тихо, и тупо смотрящего в одну точку, с каждым днем сходящего с ума, вместо Харви бодрого и психически здорового. О боже, она надеялась, что она ошибается. Все эти мысли делали жизнь такой бессмысленной, такой дурацкой.
    Она не переставала удивляться - если это то, ради чего они преодолели множество барьеров, вырастили и выдали замуж трех дочерей, миновали неизбежный кризис среднего возраста, работали на кого-то, и иногда (давайте посмотрим правде в глаза) на себя, если это то место, куда вы выходите из чащи темных лесов, если это ваша парковочная стоянка, ТО ПОЧЕМУ ЖЕ КТО-ТО ЕЩЕ ДЕЛАЕТ ЭТО? Но ответ прост - ПОТОМУ ЧТО ВЫ НЕ ЗНАЛИ! Вы избегали большей части лжи на протяжении всего пути, но ложь оставалась смыслом вашей жизни.
    Вот вы держите альбом с фотографиями ваших девочек, и на них они остаются молодыми и интересными: Триша, самая старшая, напялившая на голову старомодный цилиндр, и размахивающая жестянным жезлом над Тимом, кокер-спаниелем; Дженна, замершая в прыжке над фонтанчиком поливочной машины, ее пристрастие к наркотикам, кредитным карточкам и пожилым мужчинам еще далеко за горизонтом; Стэфани, самая младшая, только что выигравшая конкурс "Мисс Графство" в костюме Дыни. Это действительно стало ее битвой, ее Ватерлоо. Но большинство из этих фотографий (обычно на последних страницах) изображают Джанет и мужчину, за которого она вышла замуж, всегда улыбающихся, готовых выстоять вместе против чего угодно.
    Потом однажды вы ошиблись, не заметив в толкотне, что девочки уже подросли, и что мужчина, за которого вы боролись, сидит с раскинутыми ногами, с его белыми рыбьими ногами, блестящими в лучах солнца. Боже, он мог бы выглядеть на пятьдесят четыре в одном из своих двух лучших костюмов. Но он сидит там за кухонным столом, и выглядит на все семьдесят. Черт, семьдесят пять. Он выглядит как болван, как тупица.
    Она развернулась от раковины и осторожно кашлянула. Один раз, второй раз, третий раз.
    
    - Как она сегодня утром? - спросил он, имея в виду ее аллергию. Ответ был не очень хорошим, но все плохие вещи имеют свои неожиданные сюрпризы, так и ее летняя аллергия имела свою солнечную сторону. Она больше не должна была спать с ним и бороться ночью за свою долю одеяла, не должна была больше выслушивать случайное приглушенное пукание Харви во время сна.
    Большинство ночей в течении лета она спала по шесть, даже по семь часов, и этого было больше чем достаточно. Когда приходила осень, он возвращался из гостинной и пытался занятся с ней любовью, и большинство его попыток были неудачными. Она знала, что он хочет вернуться назад в гостинную. И хотя она не говорила ему об этом (ведь это могло ранить его чувства, а она все еще не хотела причинять ему боль), это было именно то, что теперь исчезло в их отношениях, в их любви. Несмотря на это она всегда убеждала себя - я буду счастлива!
    Джанет вздохнула и поставила кострюлю с водой в раковину.
    - Не так плохо - ответила она. И затем, как только она подумала (уже не в первый раз) о том, что жизнь больше не преподносит сюрпризов, что нет больше тех глубоких супружеских чувств, он сказал странным отрешенным голосом,
    - Это хорошо что ты не спала со мной прошлой ночью, Джакс. Мне приснился плохой сон. Как это ни странно, я проснулся от собственного вопля. -
    Она вздрогнула. Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз называл ее Джакс вместо Джанет или Джен? В тайне она ненавидела когда он называл ее Джен. Это имя напоминало ей сентиментально-слащавую актриссу из телесериала "Лэсси", который крутили когда она была ребенком. В этом сериале маленький мальчик (Тимми, его звали Тимми) всегда в кого нибудь безумно влюблялся или его кусала змея, или он попадал в капкан под скалой… и вообще какой же ребенок, имеющий родителей, отдаст свою детскую жизнь в лапы трахнутой собаки колли?
    Она опять повернулась к нему, забыв про кострюлю с последним яйцом, которое все еще лежало в ней, вода уже успела остыть.
    Ему приснился плохой сон? Это Харви приснился плохой сон? Джанет попыталась вспомнить когда Харви в последний раз упоминал о том, какие ему снятся сны, и не смогла. Она смутно помнила те дни, когда он ухаживал за ней. Тогда Харви говорил что-нибудь типа "Я видел тебя во сне", а она была слишком молода, чтобы считать это неубедительным.

     - Что ты сделал? -
    - Проснулся от собственного вопля - повторил он. - Ты слышала что я сказал? -
    - Нет - ответила она продолжая смотреть на него. Удивительно если он пытается так подтрунивать над ней, если это какая-то странная утренняя шутка. Но Харви не тот мужчина, который умеет шутить. Его представление о юморе, это грубые армейские анекдоты за ужином. Она слышала каждый из них, по крайней мере, сотню раз.
    - Я выкрикивал какие то слова, но в действительности, я не был способен произнести их. Это было как…я не знаю…я не мог закрыть свой рот. Я кричал так, как будто получил удар в пах. И мой голосос был ниже. Не такой как мой собственный голос. - Он замолчал. - Я слышал себя и не мог заставить себя остановиться. Меня все время трясло, и я должен был включить свет хотя бы на мгновение. Я попробовал напустить в штаны и не смог. В эти дни мне казалось что я всегда хочу в туалет, в любом случае хотя бы немного - но только не этим утром. - Он опять замолчал, продолжая сидеть в луче солнца. Она могла видеть пылинки танцующие в солнечном свете. Казалось что они окружают Харви сиянием.
    - И что же тебе приснилось? - спросила она, и вот что странно: первый раз может быть за пять лет, с тех пор как они перестали ложиться спать до полуночи, обсуждая - оставить ли у себя акции Моторолы или продать их (продажа акций глубоко ранила их), в первый раз ее заинтересовало то, о чем он говорит.
    - Я не знаю хочется ли мне рассказывать тебе это, - сказал он. Его голос прозвучал непривычно смущенно. Харви отвернулся, взял перечницу и принялся перекидывать ее из руки в руку.
    - Говорят, если ты расскажешь кому нибудь свой сон, то он не сбудется, - сказала она ему, и здесь была странность № 2: неожиданно Харви стал считаться с ней, хотя годами не проявлял такой заботливости. Даже его тень, на стене над микроволновкой, выглядела заботливой. Она подумала, он выглядит так, как будто ему есть какое то дело до ее мнения. И почему это произошло? Почему тогда, когда я думала что жизнь такая тусклая, она начала казаться насыщенной? И именно этим летним утром в конце июня.
    Мы в Коннектикуте. Когда наступает июнь мы всегда находимся в Коннектикуте. Вскоре кто нибудь из нас пойдет за газетой, которая будет разделена на три части, как древняя Галлия.
    - Так действительно говорят? - он взвешивал эту мысль, его брови поднялись вверх (ей надо было выщипать их снова, они становились как дикие заросли, и он никогда не знал об этом). Харви продолжал перекидывать перечницу из руки в руку. Ей хотелось сказать чтобы он перестал делать это. Это раздражало ее, как кричащая темнота его тени на стене, как сильное биение ее сердца, ритм которого внезапно стал набирать скорость безо всякой на то причины. Но она не хотела отвлекать его от того, что пришло в его суботне-утреннюю голову.
    Затем он положил перечницу, которая должна была выглядеть обычной, но выглядела какой-то странной. Она отбрасывала на стол длинную тень, в виде огромной шахматной фигуры. Даже крошки от тоста, лежащие там отбрасывали тени. И она не понимала, почему тень от перечницы так пугает ее, но это было так.Она подумала о Чеширском коте, говорящем Алисе, - Мы все здесь сумасшедшие, - и вдруг ей расхотелось слушать про идиотский сон Харви. Расхотелось слушать про сон, из за которого он проснулся от собственного вопля и орал так, как будто получил удар в пах. Вдруг ей расхотелось иметь какую нибудь другую жизнь. Бессмысленная жизнь это класс! Иметь бессмысленную жизнь это хорошо! Если вы сомневаетесь, то посмотрите на актрисс в кинофильмах.
    Ничем нельзя выдавать себя, возбужденно подумала она. Да, возбужденно; это было так, как будто ее окатила горячая вспышка. Хотя она могла поклястся, что вся эта бессмыслица закончилась два или три года назад. Ничем нельзя выдавать себя. Ничем нельзя выдавать себя этим суботним утром.
    Она открыла рот чтобы сказать ему, что она ошиблась, что в действительности говорят - если ты расскажешь о своих снах, то они непременно сбудутся. Но было слишком поздно. Он уже опять говорил, и ей пришло в голову, что это ее наказание за отречение от бессмысленной жизни. Жизнь в действительности похожа на быструю песню, плотную как кирпич. Как же могла она думать по-другому?
    - Мне снилось, что наступило утро, и я спустился на кухню, - сказал он. - Суботнее утро, такое же, как это. Только там ты еще не встала. -
    - Я всегда встаю раньше тебя в суботу утром, - сказала она.
    - Я знаю, но это было во сне, - сказал он настойчиво, и она смогла увидеть белые волоски на внутренней стороне его бедер, там, где мышцы были худыми и дряблыми. Когда-то он играл в теннис, но те дни давно прошли. Она подумала, со злорадством, что его мышцы отличаются от ее мышц не в лучшую сторону.
    У вас случится сердечный приступ, у вас будет седой муж. Это все то, что доканает вас. И, может быть, люди будут обсуждать - давать ли ваш некролог в "Таймс". Но если, какая нибудь второсортная актрисса за пятьдесят умрет в тот же день, или же малоизвестная балерина за сорок, тогда вам не светит даже некролог в "Таймс".
    - Но то утро было точно таким же, - сказал он. - Я имею в виду, что солнце так же светило в окно. - Он поднял руку, потревожив пылинки, кружащиеся вокруг его головы, и ей захотелось закричать на него, чтобы он не смел делать этого, чтобы он не разрушал эту гармонию. - Я мог видеть свою тень на полу, и она никогда не выглядела такой светлой или такой бледной. - Он замолчал, потом улыбнулся, и она увидела как затрещали его губы. - "Светлая" это забавное слово для описания тени, не так ли? "Бледная" тоже ничего -
    - Харви! -
    - Я повернулся к окну, - сказал он, - я выглянул и увидел вмятину на боку Фридмановской Вольво. И я, почему-то, знал, что Фрэнк Фридман был пьян и по дороге домой во что-то врезался. -
    Внезапно Джанет почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Она сама видела вмятину на Фридмановской Вольво, когда открывала дверь, чтобы посмотреть, не принесли ли газету (ее не приносили). В тот момент она подумала точно так же. Она так же решила, что Фрэнк напился в стельку в "Тыкве" (местный бар), и врезался во что-то на парковочной стоянке. КАК МОГЛА ЕЕ МЫСЛЬ ПРИЙТИ ХАРВИ В ГОЛОВУ?
    Возможно, что Харви мог увидеть машину, идя за ней. Возможно, он подшучивает над ней по какой-то своей странной причине. Конечно, такое возможно. Из гостинной, где он спал летними ночами, можно было увидеть улицу. Но только Харви не тот мужчина, который будет подшучивать над кем-то.
    Щеки Джанет покрылись потом, и брови, и шея. Она ощущала это. Ее сердце стучало быстрее, чем когда-либо. Было такое чувство, что что-то разрастается. И почему это должно было случиться сейчас? Сейчас, когда мир был таким спокойным, когда планы на будущее были такими безмятежными? Если я просила об этом, я прошу прощения, подумала она…или, может быть, она действительно молилась об этом. Пусть все будет как прежде, пожалуйста, пусть все будет как прежде!
    - Я подошел к холодильнику, - продолжал рассказывать Харви, - и я заглянул внутрь, там я увидел тарелку с фаршированными яйцами и салатом. Они выглядели так восхитительно. Мне захотелось плотно пообедать в семь часов утра. - Он рассмеялся.
    Джанет - Джакс смотрела вниз на кастрюлю, стоящую в раковине. На одно, сваренное вкрутую, яйцо, лежащее в ней. Остальные яйца были очищены и аккуратно разрезаны на две части. Они лежали в чашке около сушилки. Рядом с чашкой стояла банка майонеза. Джанет собиралась нафаршировать яйца, и приготовить зеленый салат для ланча.
    - Я не хочу слушать остальное, - сказала Джанет, но только она сама могла слышать себя. Когда-то, она посещала Драматический кружок, а сейчас не могла даже пересечь кухню. Ее грудь была расслаблена. Она была такой же, как ноги Харви, если бы он попытался сыграть в теннис.
    - Я подумал, а не сьесть ли мне одно яйцо, - сказал Харви, - затем я сказал себе нет. Если я сделаю это, она будет орать на меня. И потом зазвонил телефон. Я бросился к нему, потому что не хотел, чтобы он разбудил тебя. И здесь наступает самая ужасная часть моего рассказа. Ты хочешь услышать ужасную часть? -
    Нет, подумала Джанет, стоя возле раковины. Я не хочу слышать эти ужасы. Но в то же время, она хотела услышать это. Каждый хочет послушать какие нибудь ужасы. Мы все здесь сумасшедшие. Ее мать на самом деле говорила, что если вы расскажете, кому нибудь ваш сон, то он вряд ли сбудется. Это означало, что вы с удовольствием рассказывали свои кошмары, но хорошие сны хранили в себе, скрывая их как свой молочный зуб под подушкой.
    У них с Харви было три дочери. Одна из них жила недалеко, вниз по дороге. Дженна беззаботная и разведенная, с таким же именем, как и у одной из близняшек Баш, из телесериала, который она ненавидела. В те дни Дженна требовала, чтобы все называли ее Джен.
    Три дочери - это как куча молочных зубов под кучей подушек, это уйма беспокойств насчет странных типов в машинах, предлагающих подвезти и угостить конфеткой. Три дочери - это уйма различных предостережений. О, как же она надеялась на то, что ее мать была права, когда говорила, что рассказывать плохие сны это как загонять кол в сердце вампиру.
    - Я поднял трубку, - сказал Харви, - это была Триша. - Триша это их старшая дочь, которая поклонялась черным магическим камням пока не нашла себе парня. - Сначала она сказала только одно слово - "Папа", но я уже знал, что это Триша. Ты знаешь, как это бывает? -
    Да она знала, как это бывает. Так же, как вы всегда узнаете своих детей, по крайней мере, до тех пор, пока они не вырастут и не станут какими то другими.
    - Я ответил, "Привет, Триша. Почему ты звонишь так рано? Твоя мама еще в постели". Сначала я не услышал ответа. Я подумал, что нас разъединили, а затем я услышал это шепчущее хныкание, не слова, а какие то половинки слов. Как будто она пыталась говорить, но у нее это получалось тяжело, потому что она не могла собраться с силами, или ей было тяжело дышать. Это был тот момент, когда я испугался. -
    Хорошо, скоро он сбросит скорость, не так ли? Потому что Джанет - которую когда-то звали Джакс, которая посещала Драматический кружок, которая, бесспорно, делала самый великолепный на свете минет, Джакс, которая курила дорогие сигареты и жеманно наслаждалась текиллой - сейчас была действительно испугана. Она испугалась еще до того, как Харви упомянул про вмятину на боку Вольво Фрэнка Фридмана.
    Она вспомнила о телефонном разговоре с ее подругой Ханной, около недели назад, который, в конечном счете, как всегда свелся к историям о болезни Альцгеймера. Ханна звонила из города. Джанет открыла окно, уселась перед ним в гостинной и взглянула на их одноакровый участок в Вестпорте, на все те прекрасные растения, которые заставляли ее чихать, и заставляли слезиться глаза. До того, как разговор перешел к болезни Альцгеймера, они сначала обсудили Люси Фридман, а затем и Фрэнка. И кто же из них сказал это? Кто же из них сказал, - Если Фрэнк ничего не сделает со своей привычкой напиваться а потом садится за руль, то наверняка он кого нибудь убьет! -
    - Потом Триша сказала что-то, что звучало как "лисица" или "лица", но во сне я знал что она была…пропускала слоги? …это так называется? Она пропустила первый слог, и то слово, которое она в действительности произнесла, было "полиция". Я спросил ее что там, насчет полиции, что она пытается сказать про полицию? Я присел. Прямо там. - Он показал на стул, стоящий в углу возле телефона. - Слово "полиция" прозвучало немного тише, чем остальное ее шептание. Она заставляла меня нервничать так, что я подумал о Шекспировской трагедии, но затем она сказала "номер". Я слышал это так же четко, как и звонок телефона. И я знал - (так же, как о том, что она пыталась сказать "полиция") - что она хочет сказать мне, что ей звонили из полиции, потому-что у них нет номера нашего телефона. -
    Джанет ошеломленно кивнула. Они решили не включать свой номер в телефонную книгу два года назад, потому-что репортеры продолжали названивать Харви по поводу скандала с компанией "Инрон". Обычно они звонили во время ужина. Не потому, что Харви мог решить эту проблему, но потому-что он был крупным специалистом по таким большим энергетическим компаниям. Несколькими годами раньше он даже входил в состав президентской комиссии, в те времена, когда Клинтон был "верховным шаманом", и мир был (по крайней мере, по ее скромному мнению) немного лучше, немного безопаснее.
    И пока все суетились вокруг Харви, она перестала, что-либо понимать. Но одно она знала совершенно точно - даже в мизинце Харви больше честности, чем у всех вместе взятых лизоблюдов из "Инрон". Она иногда скучала от его честности, но твердо знала, что честность это лучше, чем ложь.
    Но разве не может полиция узнать номера, не включенные в телефонную книгу? Хорошо, возможно, но только, если они спешат выяснить что-нибудь, или что-то кому нибудь сообщить. Плюс ко всему - сны не обязаны быть логичными. Не так ли? Сны, это поэмы нашего подсознания.
    А сейчас, потому что она больше не могла стоять, Джанет подошла к кухонной двери и взглянула на светлый июньский день. Взглянула на их улицу, которая, по ее мнению, была маленькой версией американской мечты. Как спокойно было это утро, с триллионом капель росы, все еще сверкавших на траве! И ее сердце все еще стучало в груди, и пот скатывался по ее лицу. И ей хотелось сказать Харви, что он должен остановится, что он не должен рассказывать свой сон. Свой ужасный сон! Она должна сказать ему, что Дженна живет прямо внизу у дороги - Джен, та Джен которая работает на видео-стопе в поселке и проводит все свои воскресные ночи, напиваясь в "Тыкве" с кем-то очень похожим на Фрэнка Фридмана, с кем-то, кто годится ей в отцы. И это обстоятельство еще больше привлекало их Джен.
    - Все эти шепчущие половинки коротких слов, - говорил Харви, - и она не хотела говорить отчетливо. Потом я услышал "УБИТА", и я знал, что одна из наших девочек мертва. Я просто знал это. Не Триша. Это точно, потому что с Тришей мы говорили по телефону, но может быть Дженна или Стэфани. И я был так напуган. Я присел там, и мне в голову пришла ужасная мысль "кого из них я бы выбрал?". Это было, как какой-то трахнутый выбор в телешоу. Я начал кричать на нее - "Скажи мне кто из них! Скажи мне кто из них! Ради всего святого, Триша скажи мне кто из них!" Только потом реальный мир начал бледнеть… это было похоже на… - Харви издал короткий смешок, и в ярком утреннем свете Джанет увидела красное пятно в середине вмятины на боку Фридмановского Вольво, а в середине пятна она увидела черную кляксу. Это могло быть грязью или даже чьим то волосом. Она представила себе Фрэнка Фридмана останавливающегося у тротуара в два часа утра, такого пьяного, что он не мог продолжать вести машину по прямой дороге, неговоря уже о том, чтобы поставить ее в гараж с узкими воротами. Она представила его спотыкающегося, плетущегося к дому с низко опущеной головой, тяжело сопящего через нос. Да здравствует бык!
    - К тому времени, как я услышал ответ, я уже опять был в постели, я слышал свой странный низкий голос, который одновременно не был моим собственный голосом. Он звучал, как какой-то потусторонний голос, и невозможно было определенно расслышать ни одного слова из тех, что он произносил.
     " С-жи мн то-з-них", вот как это звучало. "С-жи мн то-з-них, иш"! -
    Скажи мне кто из них! Скажи мне кто из них, Триша!
    Харви замолчал и погрузился в себя, заново переживая свой сон. Мелкие пылинки танцевали вокруг его лица. Солнце делало его футболку такой сверкающей, что было больно смотреть на нее; эта футболка была словно из рекламы стирального порошка.
    - Я лежал там и ждал тебя, чтобы рассказать, и решить что же было не так, во всем этом, - сказал он в конце. - Я лежал там, как круглый дурак, и дрожал, говоря самому себе, что это был всего лишь сон. Убеждал себя твоими словами. Но в то же время я думал о том, как же все это было реально! Как удивительно и вместе с тем ужасно! -
    Он снова замолчал, раздумывая как рассказать о том, что было потом, не подозревая, что его жена не хочет больше слушать его. Бывшая Джакс призвала на помощь весь свой разум, все свое здравомыслие, чтобы заставить себя поверить в то, что пятно, которое она видит на боку Вольво, это не КРОВЬ, а просто, проглядывает грунтовка там, где облупилась краска. "ГРУНТОВКА" это слово в ее подсознании значило больше, чем просто слово. Она страстно желала, чтобы это была именно "ГРУНТОВКА".
    - Это удивительно, как далеко может завести нас наше воображение, не правда ли? - сказал Харви. - Мне снилось это так, как снится поэту один из его действительно великих снов, который потом он воплощает в своей лучшей поэме. Каждая деталь вырисовывается так четко, и так ярко! -
    Он погрузился в тишину, и кухня стала полностью принадлежать солнцу и танцующим пылинкам, ей овладел мир. Джанет смотрела на Вольво, на той стороне улицы. Казалось, что в ее глазах бьется пульс, плотный как кирпич. Когда зазвонил телефон, ей захотелось кричать, но она не могла сделать даже маленький вдох, ей хотелось заткнуть себе уши, но она не могла поднять свои руки даже на дюйм.
     Харви встал и пошел к телефону, в это время он зазвонил снова, а потом и в третий раз.
    Они ошиблись номером, подумала она. Это вполне могло быть так, потому что, если вы рассказали, кому нибудь свой сон, он никогда не сбудется!
    Харви сказал, - Алло? -

Конец.

© Stephen King, 2003
© Перевод, Артем Гончарук, 2003 г.

 
Harvey's Dream
by Stephen King

[загрузить в архиве]

    Janet turns from the sink and, boom, all at once her husband of nearly thirty years is sitting at the kitchen table in a white T-shirt and a pair of Big Dog boxers, watching her.

    More and more often she has found this weekday commodore of Wall Street in just this place and dressed in just this fashion come Saturday morning: slumped at the shoulder and blank in the eye, a white scruff showing on his cheeks, man-tits sagging out the front of his T, hair standing up in back like Alfalfa of the Little Rascals grown old and stupid. Janet and her friend Hannah have frightened each other lately (like little girls telling ghost stories during a sleepover) by swapping Alzheimer's tales: who can no longer recognize his wife, who can no longer remember the names of her children.

    But she doesn't really believe these silent Saturday-morning appearances have anything to do with early-onset Alzheimer's; on any given weekday morning Harvey Stevens is ready and raring to go by six-forty-five, a man of sixty who looks fifty (well, fifty-four) in either of his best suits, and who can still cut a trade, buy on margin, or sell short with the best of them.

    No, she thinks, this is merely practicing to be old, and she hates it. She's afraid that when he retires it will be this way every morning, at least until she gives him a glass of orange juice and asks him (with an increasing impatience she won't be able to help) if he wants cereal or just toast. She's afraid she'll turn from whatever she's doing and see him sitting there in a bar of far too brilliant morning sun, Harvey in the morning, Harvey in his T-shirt and his boxer shorts, legs spread apart so she can view the meagre bulge of his basket (should she care to) and see the yellow calluses on his great toes, which always make her think of Wallace Stevens having on about the Emperor of Ice Cream. Sitting there silent and dopily contemplative instead of ready and raring, psyching himself up for the day. God, she hopes she's wrong. It makes life seem so thin, so stupid somehow. She can't help wondering if this is what they fought through for, raised and married off their three girls for, got past his inevitable middle-aged affair for, worked for and sometimes (let's face it) grabbed for. If this is where you come out of the deep dark woods, Janet thinks, this . . . this parking lot . . . then why does anyone do it?

    But the answer is easy. Because you didn't know. You discarded most of the lies along the way but held on to the one that said life mattered. You kept a scrapbook devoted to the girls, and in it they were still young and still interesting in their possibilities: Trisha, the eldest, wearing a top hat and waving a tinfoil wand over Tim, the cocker spaniel; Jenna, frozen in mid-jump halfway through the lawn sprinkler, her taste for dope, credit cards, and older men still far over the horizon; Stephanie, the youngest, at the county spelling bee, where 'cantaloupe' turned out to be her Waterloo. Somewhere in most of these pictures (usually in the background) were Janet and the man she had married, always smiling, as if it were against the law to do anything else.

    Then one day you made the mistake of looking over your shoulder and discovered that the girls were grown and that the man you had struggled to stay married to was sitting with his legs apart, his fish-white legs, staring into a bar of sun, and by God maybe he looked fifty-four in either of his best suits, but sitting there at the kitchen table like that he looked seventy. Hell, seventy-five. He looked like what the goons on 'The Sopranos' called a mope.

    She turns back to the sink and sneezes delicately, once, twice, a third time.

    'How are they this morning?' he asks, meaning her sinuses, meaning her allergies. The answer is not very good, but, like a surprising number of bad things, her summer allergies have their sunny side. She no longer has to sleep with him and fight for her share of the covers in the middle of the night; no longer has to listen to the occasional muffled fart as Harvey soldiers ever deeper into sleep. Most nights during the summer she gets six, even seven hours, and that's more than enough. When fall comes and he moves back in from the guest room, it will drop to four, and much of that will be troubled.

    One year, she knows, he won't move back in. And although she doesn't tell him so - it would hurt his feelings, and she still doesn't like to hurt his feelings; this is what now passes for love between them, at least going from her direction to his - she will be glad.

    She sighs and reaches into the pot of water in the sink. Gropes around in it. 'Not so bad,' she says.

    And then, just when she is thinking (and not for the first time) about how this life holds no more surprises, no unplumbed marital depths, he says in a strangely casual voice, 'It's a good thing you weren't sleeping with me last night, Jax. I had a bad dream. I actually screamed myself awake.'

    She's startled. How long has it been since he called her Jax instead of Janet or Jan? The last is a nickname she secretly hates. It makes her think of that syrupy-sweet actress on 'Lassie' when she was a kid, the little boy (Timmy, his name was Timmy) always fell down a well or got bitten by a snake or trapped under a rock, and what kind of parents put a kid's life in the hands of a fucking collie?

    She turns to him again, forgetting the pot with the last egg still in it, the water now long enough off the boil to be lukewarm. He had a bad dream? Harvey? She tries to remember when Harvey has mentioned having had any kind of dream and has no luck. All that comes is a vague memory of their courtship days, Harvey saying something like 'I dream of you,' she herself young enough to think it sweet instead of lame.

    'You what?'

    'Screamed myself awake,' he says. 'Did you not hear me?'

    'No.' Still looking at him. Wondering if he's kidding her. If it's some kind of bizarre morning joke. But Harvey is not a joking man. His idea of humor is telling anecdotes at dinner about his Army days. She has heard all of them at least a hundred times.

    'I was screaming words, but I wasn't really able to say them. It was like . . . I don't know . . . I couldn't close my mouth around them. I sounded like I'd had a stroke. And my voice was lower. Not like my own voice at all.' He pauses. 'I heard myself, and made myself stop. But I was shaking all over, and I had to turn on the light for a little while. I tried to pee, and I couldn't. These days it seems like I can always pee - a little, anyway - but not this morning at two-forty-seven.' He pauses, sitting there in his bar of sun. She can see dust motes dancing in it. They seem to give him a halo.

    'What was your dream?' she asks, and here is an odd thing: for the first time in maybe five years, since they stayed up until midnight discussing whether to hold the Motorola stock or sell it (they wound up selling), she's interested in something he has to say.

    'I don't know if I want to tell you,' he says, sounding uncharacteristically shy. He turns, picks up the pepper mill, and begins to toss it from hand to hand.

    'They say if you tell your dreams they won't come true,' she says to him, and here is Odd Thing No. 2: all at once Harvey looks there, in a way he hasn't looked to her in years. Even his shadow on the wall above the toaster oven looks somehow more there. She thinks, He looks as though he matters, and why should that be? Why, when I was just thinking that life is thin, should it seem thick? This is a summer morning in late June. We are in Connecticut. When June comes we are always in Connecticut. Soon one of us will get the newspaper, which will be divided into three parts, like Gaul.

    'Do they say so?' He considers the idea, eyebrows raised (she needs to pluck them again, they are getting that wild look, and he never knows), tossing the pepper mill from hand to hand. She would like to tell him to stop doing that, it's making her nervous (like the exclamatory blackness of his shadow on the wall, like her very beating heart, which has suddenly begun to accelerate its rhythm for no reason at all), but she doesn't want to distract him from whatever is going on in his Saturday-morning head. And then he puts the pepper mill down anyway, which should be all right but somehow isn't, because it has its own shadow - it runs out long on the table like the shadow of an oversized chess piece, even the toast crumbs lying there have shadows, and she has no idea why that should frighten her but it does. She thinks of the Cheshire Cat telling Alice, 'We're all mad here,' and suddenly she doesn't want to hear Harvey's stupid dream, the one from which he awakened himself screaming and sounding like a man who has had a stroke. Suddenly she doesn't want life to be anything but thin. Thin is O.K., thin is good, just look at the actresses in the movies if you doubt it.

    Nothing must announce itself, she thinks feverishly. Yes, feverishly; it's as if she's having a hot flash, although she could have sworn all that nonsense ended two or three years ago. Nothing must announce itself, it's Saturday morning and nothing must announce itself.

    She opens her mouth to tell him she got it backward, what they really say is that if you tell your dreams they will come true, but it's too late, he's already talking, and it occurs to her that this is her punishment for dismissing life as thin. Life is actually like a Jethro Tull song, thick as a brick, how could she have ever thought otherwise?

    'I dreamed it was morning and I came down to the kitchen,' he says. 'Saturday morning, just like this, only you weren't up yet.'

    'I'm always up before you on Saturday morning,' she says.

    'I know, but this was a dream,' he says patiently, and she can see the white hairs on the insides of his thighs, where the muscles are wasted and starved. Once he played tennis, but those days are done. She thinks, with a viciousness that is entirely unlike her, You will have a heart attack, white man, that's what will finish you, and maybe they'll discuss giving you an obit in the Times, but if a B-movie actress from the fifties died that day, or a semi-famous ballerina from the forties, you won't even get that.

    'But it was like this,' he says. 'I mean, the sun was shining in.' He raises a hand and stirs the dust motes into lively life around his head and she wants to scream at him not to do that, not to disturb the universe like that.

    'I could see my shadow on the floor and it never looked so bright or so thick.' He pauses, then smiles, and she sees how cracked his lips are. ''Bright'' 's a funny word to use for a shadow, isn't it? "Thick," too.'

    'Harvey - '

    'I crossed to the window,' he says, 'and I looked out, and I saw there was a dent in the side of the Friedmans' Volvo, and I knew - somehow - that Frank had been out drinking and that the dent happened coming home.'

    She suddenly feels that she will faint. She saw the dent in the side of Frank Friedman's Volvo herself, when she went to the door to see if the newspaper had come (it hadn't), and she thought the same thing, that Frank had been out at the Gourd and scraped something in the parking lot. How does the other guy look? had been her exact thought.

    The idea that Harvey has also seen this comes to her, that he is goofing with her for some strange reason of his own. Certainly it's possible; the guest room where he sleeps on summer nights has an angle on the street. Only Harvey isn't that sort of man. 'Goofing' is not Harvey Stevens's 'thing.'

    There is sweat on her cheeks and brow and neck, she can feel it, and her heart is beating faster than ever. There really is a sense of something looming, and why should this be happening now? Now, when the world is quiet, when prospects are tranquil? If I asked for this, I'm sorry, she thinks . . . or maybe she's actually praying. Take it back, please take it back.

    'I went to the refrigerator,' Harvey is saying, 'and I looked inside, and I saw a plate of devilled eggs with a piece of Saran wrap over them. I was delighted - I wanted lunch at seven in the morning!'

    He laughs. Janet - Jax that was - looks down into the pot sitting in the sink. At the one hard-boiled egg left in it. The others have been shelled and neatly sliced in two, the yolks scooped out. They are in a bowl beside the drying rack. Beside the bowl is the jar of mayonnaise. She has been planning to serve the devilled eggs for lunch, along with a green salad.

    'I don't want to hear the rest,' she says, but in a voice so low she can barely hear it herself. Once she was in the Dramatics Club and now she can't even project across the kitchen. The muscles in her chest feel all loose, the way Harvey's legs would if he tried to play tennis.

    'I thought I would have just one,' Harvey says, 'and then I thought, No, if I do that she'll yell at me. And then the phone rang. I dashed for it because I didn't want it to wake you up, and here comes the scary part. Do you want to hear the scary part?'

    No, she thinks from her place by the sink. I don't want to hear the scary part. But at the same time she does want to hear the scary part, everyone wants to hear the scary part, we're all mad here, and her mother really did say that if you told your dreams they wouldn't come true, which meant you were supposed to tell the nightmares and save the good ones for yourself, hide them like a tooth under the pillow. They have three girls. One of them lives just down the road, Jenna the gay divorcee, same name as one of the Bush twins, and doesn't Jenna hate that; these days she insists that people call her Jen. Three girls, which meant a lot of teeth under a lot of pillows, a lot of worries about strangers in cars offering rides and candy, which had meant a lot of precautions, and oh how she hopes her mother was right, that telling a bad dream is like putting a stake in a vampire's heart.

    'I picked up the phone,' Harvey says, 'and it was Trisha.' Trisha is their oldest daughter, who idolized Houdini and Blackstone before discovering boys. 'She only said one word at first, just "Dad," but I knew it was Trisha. You know how you always know?'

    Yes. She knows how you always know. How you always know your own, from the very first word, at least until they grow up and become someone else's.

    'I said, "Hi, Trish, why you calling so early, hon? Your mom's still in the sack." And at first there was no answer. I thought we'd been cut off, and then I heard these whispering whimpering sounds. Not words but half-words. Like she was trying to talk but hardly anything could come out because she wasn't able to muster any strength or get her breath. And that was when I started being afraid.'

    Well, then, he's pretty slow, isn't he? Because Janet - who was Jax at Sarah Lawrence, Jax in the Dramatics Club, Jax the truly excellent French-kisser, Jax who smoked Gitanes and affected enjoyment of tequila shooters - Janet has been scared for quite some time now, was scared even before Harvey mentioned the dent in the side of Frank Friedman's Volvo. And thinking of that makes her think of the phone conversation she had with her friend Hannah not even a week ago, the one that eventually progressed to Alzheimer's ghost stories. Hannah in the city, Janet curled up on the window seat in the living room and looking out at their one-acre share of Westport, at all the beautiful growing things that make her sneeze and water at the eyes, and before the conversation turned to Alzheimer's they had discussed first Lucy Friedman and then Frank, and which one of them had said it? Which one of them had said, 'If he doesn't do something about his drinking and driving, he's eventually going to kill somebody'?

    'And then Trish said what sounded like "lees" or "least," but in the dream I knew she was . . . eliding? . . . is that the word? Eliding the first syllable, and that what she was really saying was "police." I asked her what about the police, what was she trying to say about the police, and I sat down. Right there.' He points to the chair in what they call the telephone nook. 'There was some more silence, then a few more of those half-words, those whispered half-words. She was making me so mad doing that, I thought, Drama queen, same as it ever was, but then she said, "number," just as clear as a bell. And I knew - the way I knew she was trying to say "police" - that she was trying to tell me the police had called her because they didn't have our number.'

    Janet nods numbly. They decided to unlist their number two years ago because reporters kept calling Harvey about the Enron mess. Usually at dinnertime. Not because he'd had anything to do with Enron per se but because those big energy companies were sort of a specialty of his. He'd even served on a Presidential commission a few years earlier, when Clinton had been the big kahuna and the world had been (in her humble opinion, at least) a slightly better, slightly safer place. And while there were a lot of things about Harvey she no longer liked, one thing she knew perfectly well was that he had more integrity in his little finger than all those Enron sleazebags put together. She might sometimes be bored by integrity, but she knows what it is.

    But don't the police have a way of getting unlisted numbers? Well, maybe not if they're in a hurry to find something out or tell somebody something. Plus, dreams don't have to be logical, do they? Dreams are poems from the subconscious.

    And now, because she can no longer bear to stand still, she goes to the kitchen door and looks out into the bright June day, looks out at Sewing Lane, which is their little version of what she supposes is the American dream. How quiet this morning lies, with a trillion drops of dew still sparkling on the grass! And still her heart hammers in her chest and the sweat rolls down her face and she wants to tell him he must stop, he must not tell this dream, this terrible dream. She must remind him that Jenna lives right down the road - Jen, that is, Jen who works at the Video Stop in the village and spends all too many weekend nights drinking at the Gourd with the likes of Frank Friedman, who is old enough to be her father. Which is undoubtedly part of the attraction.

    'All these whispered little half-words,' Harvey is saying, 'and she would not speak up. Then I heard "killed," and I knew that one of the girls was dead. I just knew it. Not Trisha, because it was Trisha on the phone, but either Jenna or Stephanie. And I was so scared. I actually sat there wondering which one I wanted it to be, like Sophie's fucking Choice. I started to shout at her. "Tell me which one! Tell me which one! For God's sake, Trish, tell me which one!" Only then the real world started to bleed through . . . always assuming there is such a thing. . . .'

    Harvey utters a little laugh, and in the bright morning light Janet sees there is a red stain in the middle of the dent on the side of Frank Friedman's Volvo, and in the middle of the stain is a dark smutch that might be dirt or even hair. She can see Frank pulling up crooked to the curb at two in the morning, too drunk even to try the driveway, let alone the garage - strait is the gate, and all that. She can see him stumbling to the house with his head down, breathing hard through his nose. Viva ze bool.

    'By then I knew I was in bed, but I could hear this low voice that didn't sound like mine at all, it sounded like some stranger's voice, and it couldn't put corners on any of the words it was saying. "Ell-ee itch-un, ell-ee itch-un," that's what it sounded like. "Ell-ee itch-un, Ish!" '

    Tell me which one. Tell me which one, Trish.

    Harvey falls silent, thinking. Considering. The dust motes dance around his face. The sun makes his T-shirt almost too dazzling to look at; it is a T-shirt from a laundry-detergent ad.

    'I lay there waiting for you to run in and see what was wrong,' he finally says. 'I lay there all over goosebumps, and trembling, telling myself it was just a dream, the way you do, of course, but also thinking how real it was. How marvellous, in a horrible way.'

    He stops again, thinking how to say what comes next, unaware that his wife is no longer listening to him. Jax-that-was is now employing all her mind, all her considerable powers of thought, to make herself believe that what she is seeing is not blood but just the Volvo's undercoating where the paint has been scraped away. "Undercoating" is a word her subconscious has been more than eager to cast up.

    'It's amazing, isn't it, how deep imagination goes?' he says finally. 'A dream like that is how a poet - one of the really great ones - must see his poem. Every detail so clear and so bright.'

    He falls silent and the kitchen belongs to the sun and the dancing motes; outside, the world is on hold. Janet looks at the Volvo across the street; it seems to pulse in her eyes, thick as a brick. When the phone rings, she would scream if she could draw breath, cover her ears if she could lift her hands. She hears Harvey get up and cross to the nook as it rings again, and then a third time.

    It is a wrong number, she thinks. It has to be, because if you tell your dreams they don't come true.

    Harvey says, 'Hello?'

THE NEW YORKER
Issue of 2003-06-30


© Stephen King, 2003

 

случайная рецензия
Один из моих любимых романов Стивена Кинга. Прочитал за два дня, пораженный, читается на одном дыхании. Помню, у меня даже кровь носом пошла (с тех пор второй том "Бессоницы" в крови :)). 5 от меня безоговорочно.
mister_Hell
на правах рекламы
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАТЕРИАЛОВ САЙТА ВОЗМОЖНО ТОЛЬКО С РАЗРЕШЕНИЯ АВТОРОВ И УКАЗАНИЯ ССЫЛКИ НА САЙТ Стивен Кинг.ру - Творчество Стивена Кинга!
ЗАМЕТИЛИ ОШИБКУ? Напишите нам об этом!
Яндекс.Метрика